Сатироград - авторская сатира, афоризмы, карикатуры
Сатира | Карикатура | О проекте | Рекламодателям | Контакты | Конкурс

Истории

Ночь накануне застоя

Ночь накануне застоя
Автор: Дудченко Сергей

Он был человек неожиданный. Таким и остался. Годы пронеслись, десятилетия, вся жизнь невероятно преобразилась, а в смысле непредсказуемости действий поступков Александр Петрович существенных изменений не претерпел, хотя галстук его в кривых фиолетовых огурцах способен показаться с газетных или журнальных страниц. 

Не отнесу я к чему-то непредвиденному и тот случай на туманных берегах нашей юности. Сам по себе случай был, конечно, внезапный. Это случилось то ли в конце осени, то ли в начале весны, когда Александра Петровича с треском из ВЛКСМ поперли, а потом и в КПСС впускать отказались. В дверь ближайшего к нашему дому отделения ДОСААФ он тоже не прошел. Одно и оставалось, чтобы стать действительным членом Академии наук СССР по специальности «малоизвестные страницы мира и социализма». Хотя и это не сразу. 
 
А о том, какие ветры надули все прочее, я не могу сказать. Вчера еще мог, а сегодня не получается. Я и о том, какими путями он с отблесками уличных фонарей на влажных полях его шляпы на пороге моей комнаты оказался, ничего не скажу. Могу лишь припомнить, что не видел его со позавчерашнего вечера, а то и с позапозапозапозвчерашнего. Словом, я обнял товарища и на всю комнату закричал:
 
- Ты ли это, Александр Петрович! 
 
Рубашку его с пуговицами на концах воротника описывать не стану, как и знакомый «джазовый» пиджак. Для чего? В жизни порой так случается, что качество воротника, пуговиц и нежной салатовой ткани описанию не поддается, равно как и наличие шелковой подкладки с искрой по всему полю. Тому же не поддается и широкий галстук – весь в огурцах фиолетовых, но совершенно не китайский. Ну и, чтобы покончить с описанием, скажу, что под руки его держали две блондинки. 
 
О, блондинки! О, Александр Петрович! Помнишь ли ты, какие это были приятные женщины с ярко красными губами, в черных сапогах, железнодорожных шинелях и с волосами ярко-белого цвета?
 
Обе сразу сказали, что обе они – из приезжих. Одна сказала, что проездом в Москве, а другая сказала, что и она проездом в Москве. И тут же первая, та, что постарше, пояснила, что она из дымной торфяной Шатуры, а та, что помоложе, сказала, что и она из Шатуры, но не из торфяной, хотя тоже из дымной. И обе подтвердили, что у них в Шатуре живут, в основном, блондинки. И все, как они: небольшие, ширококостные, в чёрных сапогах, зеленых колготках, форменных шинелях и оранжевых мини-юбках. Крупные звезды кино, одним словом.
 
На что живут? 
 
Эту глупость я у них спросил, а не он, и та, что постарше, сказала: 
 
-А мы когда нательными трусами, а когда железнодорожными колесами торгуем. 
 
А та, что помоложе, отозвалась: 
 
- И очень неплохо на них зарабатываем! 
 
А то, что мы все пельмени съели, которые я с горошинами черного перца и лавровым листом в своей хозторговской кастрюле сварил, так и то правда. У нас и портвейн был в стеклянной бутылке с бело-красной этикеткой, какой я из шкафа достал. И Александр Петрович. Модный, как пулемет, он внятно и торжественно выходил на середину комнаты.
 
Он выходил на середину моего двенадцатиметрового жилого помещения и кричал о грядущей победе сексуальной революции, первым идеологом которой был любитель английского пива Карл Маркс, создавший свой главный труд по мотивам произведений Людвига Фейербаха.
 
И блондинки с ним соглашались. И та, что постарше, и та, что помоложе, и, наверное, все те, которые проживали в дымной Шатуре. И та, что постарше, реально с ним соглашаясь, не менее реально делала большие глаза, утверждая, что центр сексуальной революции потому и находится в их задымленной торфяной Шатуре, что железнодорожными колесами там торговать выгодней, чем трусами в Москве. А он им кричал: «Да нет, ты чего! Какие трусы! Какая Шатура! Откуда там Фейербах!»… А то, чем она в него кинулась, когда он опять закричал: «Откуда там Фейрбах! Какие колеса!», я не помню.
 
Я помню, что он сперва присел, затем увернулся, а после что-то схватил и сам в нее кинулся. А потом и в меня тоже кто-то чем-то кинулся, и все мы стали друг в друга чем-то кидаться. И галстук в кривых фиолетовых огурцах, зеленые колготки и нательные трусы, словно громадные насекомые, летали по всей комнате, и мой радиоприемник пахал на полную катушку… И застойная ночь угасала в Москве, и на излете ее он за шкафом оттягивался, а я на столе. Потом мы менялись, и та, что постарше, от удовольствия закатывая глаза, томно звала: «Эй ты! Ты чего там у стенки стоишь? Ты давай, помогай комсомольцу!». А та, что помоложе, все делала молча и, наверное, такое же удовольствие получала, как от успешной торговли железнодорожными колесами.
 
А в седьмом часу утра, под звуки утренней зарядки, доносившейся из моего лампового радиоприёмника, обе блондинки с двумя червонцами, хранившимися у меня в шкафу, куда-то обе пропали, и дверь моя отворилась, и один в штатском и двое в милицейской форме вошли из коридора в комнату. 
 
Курили трое папиросы, а может, трое не курили папиросы – не суть важно. Важнее то, что Александр Петрович лежал на моей диванной обивке в «джазовом» пиджаке с веселой искрой по всему полю, а тот, из троих самый маленький, непосредственно в комнате мундштук продул – все, как положено. Затем, сложив руки на груди, он на стуле сидел, а двое в милицейской форме, как часовые, у него за спиной стояли. И был он в тонком пенсне, показавшемся мне чужим на одутловатом лице не известного мне официального брюнета. 
Он долго и молча из-за оптических стекол смотрел на меня, не мигая, затем произнес что-то вроде «ну-с». Такое же «ну-с» он произнес еще пару раз и стал спрашивать, откуда я, кто такой, где учусь, где работаю и не знаю ли некого гражданина – Тыквина Александра Петровича. 
 
И я бы сразу сориентировался, но не получилось у меня. Во-первых, полез откуда-то в голову какой-то странный Фейербах, похожий не на Карла Маркса, а на медицинский саквояж с коньяком и копченым поросенком внутри, а во-вторых, куда-то пропавшие блондинки. А в-третьих – шикарный рассвет. Весна нашей юности! 
 
И шикарный рассвет давно уже осветил столичный город и всё, что двигалось в нем, а я всё никак не мог сообразить, попрусь ли через весь город на работу или не попрусь.
 
А маленький опять сказал «ну-с». И строже спросил: 
 
- Так кто ж такой Александр Петрович? 
 
И вот тут я сориентировался по-настоящему. Я спросил:
 
- В каком смысле?
 
- А в таком, что с 197… года… (он вытащил и развернул какой-то документ) … Так… Вот: студент третьего курса ВПШа, родной сын своей мамы, пижон, врун, крикун и прогульщик. Находится во всесоюзном розыске по обвинению в сексуальной раскрепощенности. 
 
И вот тут меня прорвало. 
 
Всех своих слов я не помню: помню некоторые слова. Из них опять-таки следовало, что никакого Александра Петровича я не знаю. 
 
- Как так?
 
- Да вот так. 
 
- А кто ж тогда в пиджаке на вашей на простынке спит?
 
И, оглядываясь на окно, за которым проснулась трудовая социалистическая Москва, я опять сказал, что никакого не знаю А.П., не знал его никогда, а если кто и спит в пиджаке на моих простынях, то, во-первых, кругом здесь моя комната, так что спят в ней все, кому и на чём надо, а во-вторых, это не он, а, скажем, может, даже Карл Маркс, Фридрих Энгельс, Людвиг Фейербах, Чан Кайши или же, в самом крайнем случае, какая-нибудь американская кинозвезда с изогнутым саксофоном, хотя, конечно, на нее я грешить не могу.
 
- Ну-с, тогда ладно, тогда пусть поспит, - неожиданно нежно и снисходительно сказал мне официальный в пенсне, всматриваясь в спящего на диване, – Людвигу чего ж не поспать, а уж тем паче кинозвезде. Ты только проследи, чтобы у этого твоего Энгельса кишечник во сне не дал слабину. А то ведь сам знаешь: мы тоже люди, а не звери. (Он переглянулся с милиционерами, и оба они согласно кивнули.) …Мы тоже не против пельменей в кастрюле, блондинок из Шатуры и сексуальной революции, но пусть пока еще в стране застой побудет. Рано на него всем миром подыматься. Да и простынку нам жалко твою. Она ведь одна у тебя.
 
Как мы жили потом?
 
Да так и жили. С выпивкой и закуской. В застое, под музыку и с отблеском вечерних фонарей. И не без блондинок из Шатуры. И не без самой Шатуры. И не без чего-то еще. И еще одно отличало нашу жизнь от всех прочих – это то, что дверь моя отворялась; я вскакивал и кричал: 
 
- Ты ли это, Александр Петрович! 
 
А простынку беленькую, чистенькую, девственную действительно было жаль. Зачем же Людвигу, да еще Фейербаху спать на ней «в модной на все времена», но всё же верхней одежде?

Вестер Владимир
20.06.2013
Нравится

Сатирический марафон

Козьма Прутков о разница вкусов

Козьма Прутков о разница вкусов

Казалось бы, ну как не знать
Иль не слыхать
Старинного присловья,
Что спор о вкусах — пустословье?      

19.10.2014
Продолжить чтение »
Subdivision with id does not exist

Мечта паренька из глубинки

Мечта паренька из глубинки

Есть одна заветная мечта:
Прописаться насовсем в «Дом 2″.
Буду девок щупать, выпивать -
Был бы холодильник и кровать.

15.01.2014
Продолжить чтение »



Забыли пароль?